Мне 16 лет. Когда пришли немцы, мне было 12. Я тогда перешел в пятый класс. Мы жили в Двинске [Двинск – старое название города Даугавпилса, страна Латвия; (Карта)], на улице Райниса, 83/85. Отец, Илья Шпугин, был фотографом. Еще у меня была мать и шестилетняя сестра Роза.


Когда пришли немцы, мы всей семьей со многими друзьями ушли из Двинска пешком. Шли под бомбежкой. Дошли до самой Белоруссии, и тут немцы нас обогнали. Мы поняли, что дальше не проберемся, и вернулись в Двинск.
В Двинске евреев ловили на улицах и уводили в тюрьму, где над ними очень издевались. Их заставляли без конца ложиться на землю и вскакивать, и пристреливали тех, кто не мог делать это быстро.

Мы не дошли до своего дома, наш дом сгорел, и мы на некоторое время поселились у бабушки, а потом нас перевели в гетто. Это было "счастьем", потому что в тюрьме расстреляли много народу: их убивали во дворе и в железнодорожном саду.


20 июля все евреи, оставшиеся в живых, оказались в гетто. Оно было устроено на другом берегу Двины, напротив крепости, в старом здании [Двинская крепость]. Немцы сами говорили, что оно не годится и для лошадей. С нами был доктор Гуревич. Он сказал, что дети не проживут здесь больше двух месяцев. Но дети прожили дольше.

Было темно и грязно. И очень холодно: жили без стекол, а здание было каменное. Приблизительно недели через 2 немцы велели всем старикам (не помню точно, кажется, старше 65 лет) собираться во дворе и сказали, что их переведут во "второй лагерь". Вместо этого стариков расстреляли. В то же время расстреляли всех, кто приехал в Двинск из других мест. Вещи убитых палачи брали себе.



Потом началась сортировка. Это делалось почти каждый день. Собирали людей и делили их на две группы. При этом никто не знал, почему его включают в ту или иную группу и что будет с его группой: поведут на работы или на расстрел.
Палачи очень часто бывали пьяные.



Было очень холодно. А немцы еще объявили вдруг "карантин". Во время карантина нельзя было уходить в город даже на работу. А выдавали нам по 125 граммов ужасного хлеба и воду с гнилой капустой. Люди начали пухнуть от голода. Одна женщина по фамилии Меерович, у которой было семь детей, тайком пыталась попросить хлеба у рабочих, работающих возле гетто. Ее поймали и расстреляли на глазах у всех. Детей ее убили 1 мая 1942 года.

Я заболел брюшным тифом, и меня спрятали в самом гетто, чтобы немцы не убили; поправился.

Нашей семье везло до 6 ноября. Мы даже удивлялись, что все четверо еще уцелели. Папа работал; он тайком приносил немного еды. Он не доедал того, что ему давали на работе, и тайком приносил это в гетто.

6 ноября началась большая сортировка. Одна женщина, которая стояла недалеко от нас, бросилась бежать. Ее не поймали, и немцы объявили, что за нее расстреляют десять других. Уже отобрали мою мать и сестру, и они вышли из рядов. Должен был идти и я. Но я схватил маму за руку, а она держала сестру, и я втащил их обратно в толпу. А толпа была густая, искать в ней было долго, и немцы не обратили на это внимание.

9 ноября мужчины, которые работали у немцев, в том числе мой отец, ушли. А после их ухода всех выгнали во двор. Велели сперва, чтобы из толпы вышли члены назначенного немцами "комитета", а потом - чтобы отдельно построились медицинские работники с семьями. Не знаю, как я догадался, что остальных убьют. Я бросился к медицинским работникам и стал умолять их, чтобы кто-нибудь объявил меня своим сыном. Зубной врач Магид, у которого была маленькая дочь, сказал мне: "Хорошо". Тогда я кинулся к матери и сестре. Но я уже не нашел их. Я обегал всех, я кричал: "Мамочка! Роза!". Никто не отзывался. Оказалось, что одну партию немцы уже увели. Вероятно, мама и Роза были в той партии. А я помнил, как все спрашивал маму, когда нас вывели во двор: " Мама, куда нам идти?" И Роза тоже спрашивала. Мы ведь понимали, и Роза тоже, что одних будут убивать, а других оставлять. А мама отвечала: "Не знаю". Я хотел отвести Розу, а потом маму к медицинским работникам и умолять кого-нибудь, чтобы их тоже выдали за членов семьи. Но я опоздал.





Вечером появился папа и те, кто работал с ним. Папа уже что-то знал. Он сразу спросил меня: "Мама есть? Роза есть?"

В гетто поднялся ужасный плач. [Человеческое воображение бессильно представить себе, что творилось в гетто, когда работающие вернулись "домой". Земля дрожала от криков и плача.] Очень много мужчин не нашли больше никого их своих семей. И папа ужасно плакал. Немцы сказали, что будут стрелять, если плач не прекратиться.




Зимой во дворе при всех повесили женщину по фамилии Гительсон. Ее поймали в городе. Она имела право быть там, но она не надела еврейского знака и шла по тротуару, а не по мостовой, как было приказано евреям. Мы не имели права ступить на тротуар. И еще повесили одну девушку, фамилии которой я не знаю, а звали ее Машей - она пыталась скрыть, что она еврейка. Вешать заставили одного еврея, фамилии которого я не знаю. Он отказался, его били. В конце концов, немцы сами накинули петлю, а его заставили под прицелом автомата выбить скамейку из-под ног Маши. Несколько немцев снимали это.



Помню еще, как вечером прибежали полицейские и сказали, что у них сломалась машина и что им нужна веревка. Им дали цепь, а они сказали, что цепь не годится, тогда все поняли, что веревка им нужна не для машины, и мы сказали, что веревок у нас нет. Они долго ругались, потом уехали. Оказалось, что они везли кого-то на расстрел и решили его повесить, но у них не было веревки.



Следующая большая сортировка с убийствами была 1 мая 1942 года. Нас уже оставалось совсем немного - может быть, тысячи полторы. После 1 мая осталось 375 человек, не считая тех, кто работал на немцев. Люди часто говорили: "Чем мы лучше наших родителей, наших жен, братьев, сестер и детей? Разве мы можем жить, когда они убиты?". Бежать было некуда, наш город маленький, скрыться негде. Где партизаны - мы не знали. Все-таки кое-кто вооружился. Оружие взяли на немецких складах, где работало много наших. Я спрашивал папу - не воровство ли это? Но папа сказал, что немцы забрали у нас все, убили наших близких, убивают весь еврейский народ, и, значит, все, что мы можем сделать против немцев, - это не преступление, а война. А немцы не солдаты, а преступники.



Молодежь убегала к партизанам. Нам с папой было трудно сделать это. У нас не было оружия, папу трудно было уйти с того места, где погибли мама и Роза, и он боялся за меня. Мне тогда было 13 лет.



23 сентября ночью (даже под утро) вдруг прибежали тайные часовые, которых мы сами выставили, и закричали: "Евреи! Кажется, очень плохо! Гестаповцы приехали!".

Оказалось, что гестаповцы уже во дворе. Они могли приехать только для убийства. Я крикнул папе: "Папочка, я - на старое место!" - то есть на наше условленное место. И бросился бежать, думая, что отец бежит за мной. Наверное, он и бежал за мной. Но к нашему месту уже нельзя было пройти: дорога была отрезана. Я кинулся под лестницу, потом через окно выскочил на улицу. Было очень темно. Я подождал минуту - отца нет… Началась перестрелка между нашими и гестаповцами. Потом мне рассказали уцелевшие, что в эту ночь, в ожидании смерти, много людей отравились (они приняли яд), вешались, чтобы не попасть живыми в руки гестапо. Говорят, что Фейгин, у которого немцы застрелили родных, припрятал много веревки и давал каждому, кто хотел повеситься, и даже помогал им повеситься, а под конец повесился сам. Некоторые из спасшихся это сами видели.




В темноте я столкнулся с двумя взрослыми и одним мальчиком моего возраста, которые бежали, как и я. Мы пошли по дороге. Взрослые скоро отстали: вчетвером мы слишком рисковали, что нас заметят. До вечера мы с мальчиком (помню только, что он из Краславы и звать его Нося) прошли 25 километров. Я очень стер ноги. При встречах с людьми я кричал: "Ваня, где папа?" - или громко пел русские песни, чтобы нас приняли за местных русских. Нося очень боялся.



Переночевали мы в сгоревшем доме. Утром мы поняли, что в Белоруссию не попадем: я решил идти в Польшу. Нас накормила какая-то женщина, которой я прямо сказал, что мы бежали от немцев. Нося говорил, что надо сдаваться - все равно мы не сможем скрыться, но я ободрял его. По дороге ехал грузовик. Я решил не обращать на него внимания, а Нося остановился. Я ушел вперед и не заметил этого: я не оглядывался. Я услышал крик по-немецки. Тогда я свернул на тропинку. Скоро меня нагнал велосипедист и сказал мне, что в грузовике сидят гестаповцы и что велели мне идти к ним. Я сказал: "Не пойду". Велосипедист: "Как знаешь, только за это можешь поплатиться". Но сам он поехал дальше, а не к немцам. Я спрятался в кустах. Слышал свистки, слышал, как немцы кого-то спрашивали, не видал ли он мальчика. Носю тогда поймали.





Так я остался совсем один. Когда все затихло, пошел дальше. Решил себя выдавать за вывезенного немцами из центральных областей СССР. Но я еще не успел придумать, что буду говорить, как меня уж арестовали. Пока меня вели по дороге в штаб, я успел выбросить из кармана маленькую красную звезду - в гетто я ее сберег.

На допросе я заявил, что меня зовут Иван Островский, что отец мой татарин, а мать русская. Мне казалось, что надо объяснить, почему у меня такие густые брови, и я еще прибавил, что моя бабушка цыганка. Я не знал, что немцы истребляют всех цыган. Я знал, что мусульмане подвергают детей обряду обрезания, когда им исполняется 13 лет, то есть как раз столько, сколько мне было. А я еще сказал, что отец мой умер, когда мне был один год, в оправдание того, что я не понимаю ни слова по-татарски. На мое счастье, немцы разбирались в этих делах так же мало, как я. Я придумал, что моя мать была прачкой и работала в "Коллективе лесного департамента" в Брянске.

Все это было первое, что приходило мне в голову. О Брянске я не имел никакого понятия, и когда меня спросили, где мы с матерью жили, я ответил "за городом, я слободе, адреса у нас не было, и писали нам так: "Брянск. КЛД"".

Убежать мне не удалось, и утром меня отправили в Двинск. У меня ужасно болели ноги. Но с дороги я все-таки попробовал бежать, потому что понимал: в Двинске меня, конечно, выведут на чистую воду, а то и просто узнают. Но меня поймали, избили и повели дальше.


В двинской полиции меня били и приставали: "Скажи правду, что ты еврей, и тебе ничего не будет, а то убьем". Но я стоял на своем. Тут мне повезло.



Во-первых, из той деревни, где меня арестовали, так и не прислали моего документа, из которого я вырвал слово "еврей", но по которому меня сейчас же узнали бы, ведь там моя настоящая фамилия.

Во-вторых, так и пришел врач, который должен был меня освидетельствовать, чтобы установить - мусульманин я или еврей.

Наконец, в сопроводительном документе из деревни было сказано, что в Двинск посылается подозрительный мальчик, выдающий себя за Ивана Островского. И это имя так и осталось за мной.




В полиции меня сильно били. Один раз полицейский дал мне пощечину, что я покатился кубарем: я не встал, когда он вошел в камеру. Я уже думал, что погиб, но решил не сдаваться до конца.

И вдруг меня отправили в "Арбейтсамт" (биржа труда). В бумаге было сказано, что "выдающего себя за Ивана Островского" надо отправить на работы. Очевидно, мне все-таки поверили. "Арбейтсамт" дал мне путевку в деревню. В ней уже было сказано просто: Иван Островский. В деревне я и провел 9 месяцев до прихода Красной Армии. Там я никому не говорил, что я еврей. Только раз со сна я закричал по-еврейски. Хозяин стал меня допрашивать, но я уговорил его, что кричал по-немецки. После этого я очень тревожно спал, боясь, что опять закричу.



Когда я вернулся в Двинск, евреи, которых я встретил и которые спаслись из гетто, рассказали мне, что мой отец еще три недели прятался в городе, пока его не нашли и не убили.

Я не могу сказать точно, сколько нас было в гетто. Всего в Двинске погибло больше 30.000. Евреев, а в гетто, как мне кажется, было около 20.000. Вот фамилии тех, кто выжил: мужчины - два брата Покерман, Мотл Кром с женой и ребенком, портной Антиколь, Ляк с женой и ребенком, Мялер, Галлерман и две женщины - Олин и Зеликман. Всего спаслось 18 человек, но фамилии остальных я не помню.



Я уехал из Двинска и не хотел бы возвращаться туда, потому что мне больно ходить по улицам, по которым ходили мои родные и столько погибли евреев, и проходить мим нашего сожженного дома. Больше всего я хочу учиться и найти людей, которых бы я полюбил, и они меня тоже, чтобы не чувствовать себя одиноким с этом мире.